К началу масштабной российско‑украинской войны в стране уже сформировался один из самых развитых цифровых рынков. Крупные технологические компании пережили первые годы санкций без критических потерь, но многие квалифицированные специалисты уволились и уехали. Те, кто остался, столкнулись с поэтапными блокировками десятков сервисов — от социальных сетей до игровых сайтов — и отключениями связи в приграничных регионах. В 2026 году интернет‑политика ужесточилась еще сильнее: начали тестировать «белые списки», заблокировали крупный мессенджер и большинство популярных VPN‑сервисов, в том числе тех, на которые опирались российские разработчики. Несколько сотрудников московских IT- и телеком‑компаний рассказывают, как они переживают эти изменения и что думают о будущем интернета.
Предупреждение: в этом материале встречается ненормативная лексика.
Имена всех героев изменены в целях безопасности.
«Чувствую, будто на меня опустилась серая туча»
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе мы много лет переписывались в крупном мессенджере. Никто не запрещал использовать его для рабочих задач. Формально рабочая коммуникация должна идти по электронной почте, но это жутко неудобно: непонятно, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, возникают проблемы с вложениями.
Когда у мессенджера начались серьезные проблемы, нас в авральном порядке попытались пересадить на другой софт. У компании давно есть собственный корпоративный чат и сервис видеозвонков, но распоряжения, что вся коммуникация должна идти только там, до сих пор нет. Более того, нам прямо запретили кидать ссылки на рабочие пространства и документы в этот корпоративный мессенджер: он считается недостаточно защищенным, нет уверенности в тайне связи и безопасности данных. Это выглядит абсурдно.
Сам мессенджер работает плохо. Сообщения часто доходят с большим лагом. Функционал урезан: есть чаты, но нет привычных каналов, как в заблокированном сервисе; не видно, прочитал ли собеседник сообщение. Приложение лагает: на смартфоне клавиатура частично перекрывает чат, из‑за чего не видно последние сообщения.
В итоге в компании все общаются как придется. Старшие коллеги сидят в почте Outlook — это ужасно неудобно. Большинство, включая меня, продолжает пользоваться заблокированным мессенджером через VPN. Корпоративный VPN не помогает его открыть, поэтому для того, чтобы написать коллегам, мне приходится переключаться на личный, иностранный.
Разговоров о том, чтобы компания помогла сотрудникам обходить блокировки, я не слышала. Скорее, видно желание максимально отказаться от запрещенных ресурсов. Коллеги относятся к этому с иронией — все подается как очередной «прикол». Меня такая реакция деморализует: возникает чувство, что в этом кошмаре нахожусь одна и только я по‑настоящему понимаю, насколько сильно «закрутили гайки».
Блокировки сильно осложнили мою жизнь — и в плане доступа к информации, и в плане связи с близкими. Появляется ощущение, будто над тобой повисла серая туча, и ты уже не можешь поднять голову. Пытаешься адаптироваться, но страшно, что в итоге эти ограничения просто сломают тебя, и ты смиришься с новой реальностью, чего очень не хочется.
Про планы обязать блокировать доступ пользователям с VPN и отслеживать, какие именно сервисы они используют, я слышала только вскользь. Сейчас я читаю новости поверхностно: морально тяжело погружаться в детали. Понимаешь, что приватность исчезает, и повлиять на это никак нельзя.
Единственная надежда — что где‑то существует негласное сообщество, условная «лига свободного интернета», которая разрабатывает новые инструменты обхода ограничений. Когда‑то у нас вообще не было VPN, а потом они появились и долгое время помогали. Хочется верить, что для тех, кто не готов мириться с происходящим, появятся новые способы скрывать трафик и сохранять доступ к сети.
«Полностью запретить VPN — все равно что вернуться к гужевому транспорту»
Валентин, технический директор московской IT‑компании
До пандемии на рынке было огромное количество решений от зарубежных вендоров. Интернет развивался стремительно, скорость связи была отличной не только в столице, но и в регионах. Операторы предлагали безлимитные тарифы по очень низким ценам.
Сейчас все выглядит гораздо печальнее. Видна деградация сетей: оборудование стареет, его вовремя не меняют, поддержка слабая, развитие новых сетей и расширение покрытия проводного интернета идет с трудом. Ситуацию усугубляют отключения мобильной связи из‑за рисков, связанных с беспилотниками: когда мобильная сеть глушится, альтернативы в этот момент нет. Люди массово потянулись подключать проводной интернет, операторы завалены заявками, сроки подключения растут. Я полгода не могу провести интернет на даче. С точки зрения технической инфраструктуры интернет явно деградирует.
Все эти ограничения в первую очередь бьют по удаленке. Во время пандемии многие компании поняли, насколько дистанционный формат выгоден экономически. Сейчас из‑за отключений связи сотрудников вынуждают возвращаться в офисы, бизнесу снова приходится арендовать площади.
Наша компания небольшая, мы используем собственную инфраструктуру: не арендуем чужие серверы и не рассчитываем на внешние облачные мощности.
Полностью заблокировать VPN, на мой взгляд, невозможно. VPN — это не один сервис, а технология, на которой завязано огромное количество систем. Попытка ее всецело запретить — как отказ от автомобилей в пользу повозок. Если перекрыть все протоколы VPN, перестанут работать банкоматы и платежные терминалы, это парализует повседневную жизнь.
Скорее всего, власти продолжат точечно блокировать отдельные сервисы. Но поскольку мы опираемся на собственные решения, я надеюсь, что это нас напрямую не заденет.
К идее «белых списков» я отношусь как к технически логичному, но крайне непрозрачному механизму. Понятно, что курс взят на создание защищенных сетей и фильтрацию трафика. Разрешенный перечень ресурсов в таком подходе действительно выглядит более реалистичным, чем тотальные блокировки. Но сейчас в эти списки включено ограниченное число компаний, что создает искажённую конкуренцию: одни банки и сервисы получают преимущество, другие остаются «за бортом». Нужен понятный и прозрачный механизм попадания в «белый список» — с минимизацией коррупционных рисков.
Если компания сумеет попасть в такой список, ее сотрудники смогут удаленно подключаться к корпоративной инфраструктуре и уже через нее выходить к нужным внешним ресурсам, в том числе зарубежным. Сами иностранные сервисы вряд ли когда‑либо станут «белыми», поэтому для бизнеса критично хотя бы обеспечить такой опосредованный доступ.
Ужесточение политики в целом меня не пугает: к каждому ограничению обычно находится технический обход. Но гораздо разумнее было бы сначала предлагать работающие альтернативы, а уже потом вводить запреты. Сейчас многие решения принимаются «задом наперёд» — это и порождает раздражение.
«Жить стало неудобно, но из страны из‑за рилсов не уезжают»
Данил, фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Сворачивание глобального интернета для меня не стало сюрпризом. Власти во многих странах стремятся к созданию собственных суверенных сегментов сети. Первой пошла по этому пути Китай, сейчас похожие процессы усилились и здесь, и в других государствах. Желание контролировать интернет внутри страны вполне объяснимо с точки зрения власти.
Конечно, это раздражает: блокируются привычные сервисы, замены пока реализованы слабо, рушатся устоявшиеся пользовательские паттерны. Возможно, когда‑нибудь локальные аналоги полностью закроют потребности, но пока это вопрос политической воли, а не технических возможностей — талантливых разработчиков в России достаточно.
На мой рабочий процесс последние блокировки почти не повлияли. На работе тем мессенджером, который попал под ограничения, мы и раньше не пользовались — у компании есть свой чат с каналами, тредами и кастомными реакциями, наподобие тех, что раньше были в западных корпоративных сервисах. На ноутбуке он работает отлично, на смартфоне чуть менее плавно, но терпимо.
Идеология внутри компании такая: по максимуму использовать собственные решения. Поэтому разработчикам в целом все равно, работает ли заблокированный мессенджер или нет.
Часть западных генеративных моделей нам доступна через корпоративные прокси, но самые новые ИИ‑инструменты, особенно те, что пишут код, считаются службой безопасности слишком рискованными: есть страх утечки исходников. Зато в компании активно развивают собственные модели, которые по функционалу уже близки к зарубежным аналогам. Их обновляют почти каждую неделю, и к работе к ним претензий особо нет.
В повседневной жизни, как обычному пользователю, мне неудобно, что приходится постоянно включать и выключать VPN, искачать доступ между разными приложениями. Из‑за этого стало сложнее созваниваться с близкими за границей: то один сервис заблокирован, то другой, пока вспомнишь, где сегодня еще можно поговорить, проходит масса времени. Некоторые предлагают перейти в локальные мессенджеры, но люди опасаются тотальной слежки.
Я живу в России без местного гражданства и за свою безопасность и так отчитываюсь через отдельное приложение с постоянным отслеживанием геолокации. На этом фоне дополнительный контроль внутри еще одного сервиса уже не кажется критическим.
Жить в стране стало менее удобно, но необходимость уехать именно из‑за ограничений доступа к развлечениям вроде коротких видео я пока не ощущаю. Пока работают базовые инфраструктурные сервисы — доставка еды, такси, банковские приложения — смысла в срочном отъезде для себя не вижу.
«Это полный бред. Бороться с VPN так — очень дорого и малоэффективно»
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
Большинство наших внутренних сервисов давно перевели на корпоративные решения или доступные российские аналоги. От зарубежного софта, который перестал официально работать в России, банк начал отказываться еще в 2022 году, поставив цель максимально снизить зависимость от внешних поставщиков. Многие инструменты для телеметрии и аналитики теперь свои. Но есть вещи, которые никак не заместить: например, экосистему Apple — под нее приходится подстраиваться.
Блокировки массовых VPN‑сервисов напрямую нас почти не задевают: для внутренних нужд используются собственные протоколы. Пока не было ни одного случая, чтобы рабочий VPN внезапно перестал подключаться у всех сотрудников.
Куда заметнее ощущались тесты «белых списков» в Москве: раньше ты был на связи почти в любой точке города, а потом мог выехать из дома — и внезапно остаться без доступа к части привычных ресурсов.
Официальная позиция банка — будто бы ничего кардинально не изменилось. Никаких новых регламентов на случай отключений нам не присылали, массовый перевод сотрудников с удалёнки в офис под предлогом технических ограничений тоже не обсуждается.
От популярного мессенджера компания отказалась еще в 2022 году. Тогда всю корпоративную коммуникацию в один день перевели в собственный чат, честно предупредив, что он пока «сырый» и придётся потерпеть несколько месяцев. Интерфейс за это время улучшили, но по удобству он до сих пор не сравним с привычным многим пользователям сервисом, и общаться там некомфортно.
Часть сотрудников купили дешевые смартфоны на Android специально под корпоративные приложения, опасаясь, что основное устройство могут «слушать». Я к этим страхам отношусь скептически, особенно когда речь об iPhone: встроенные механизмы безопасности там достаточно жесткие. У меня все рабочие приложения стоят на основном телефоне, и проблем я не замечаю.
Методичку, в которой регулятор предписывает компаниям отслеживать использование VPN на устройствах клиентов, я читал. Выполнить все требования на iOS фактически невозможно. Система закрыта, доступ разработчика к низкоуровневой информации сильно ограничен. Полноценно отслеживать, какие именно приложения запускает пользователь, можно разве что на взломанных устройствах.
Блокировать доступ к банковским и другим приложениям только из‑за включенного VPN выглядит странной и опасной затеей. Особенно для людей, которые уехали и пользуются аккаунтами из‑за границы. По IP‑адресу нельзя надежно отличить человека, реально находящегося, скажем, в Турции, от пользователя с российским IP и включенным VPN.
Многие VPN‑клиенты к тому же поддерживают раздельное туннелирование: можно выбрать приложения, которые будут работать напрямую, минуя зашифрованный канал. Попытки перекрыть доступ с помощью жесткого запрета выглядят неоправданно дорогими и вряд ли реализуемыми на 100%. Уже сейчас технические средства блокировки периодически дают сбои: пользователи внезапно обнаруживают, что некоторые зарубежные сервисы снова открываются без VPN.
На этом фоне перспектива масштабного внедрения «белых списков» кажется более реальной и пугающей: разрешать доступ к ограниченному набору ресурсов технически проще, чем постоянно расширять перечень блокировок. Я надеюсь, что многие сильные инженеры просто не захотят участвовать в создании тотальной системы контроля, но, возможно, это иллюзия.
Лично для меня постоянная необходимость держать VPN включенным 24/7 уже стала источником устойчивого раздражения. Я не могу нормально пользоваться даже теми сервисами, которые формально еще доступны. Моя работа напрямую зависит от свободного интернета, и чем теснее его зажимают, тем сложнее жить и строить планы.
«Ресурсы контроля растут. Мы сами доплачиваем за то, чтобы за нами следили»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удалённо из Москвы
За последние месяцы я очень остро переживаю гибель свободного интернета. Это касается и политики крупных технологических корпораций, и действий госорганов. Все подряд пытаются ограничить, заблокировать, ввести новые механизмы слежки. Особенно пугает, что регулятор с каждым годом становится технически компетентнее и может стать примером для подражания для других стран. Свободы в сети в мире, по‑моему, будет только меньше.
Я живу в России, но работаю на зарубежную компанию, и это становится всё сложнее. Мой рабочий VPN использует протокол, который здесь заблокирован. Подключиться к нему поверх обычного VPN‑клиента нельзя, поэтому пришлось срочно покупать новый роутер, поднимать на нем туннель и уже через него выходить на рабочий VPN. Сейчас я фактически сижу за двумя последовательными туннелями. Если введут полноценные «белые списки», этот сценарий, скорее всего, перестанет работать, и мне придется думать об отъезде.
Крупные местные IT‑компании, с моей точки зрения, прошли путь от уважения до полного разочарования. Многих в индустрии всегда раздражали нелепые запреты и законы, попытки регулировать то, чего чиновники не понимают. Теперь же бизнес и государство тесно переплетены, рубильники интернета сосредоточены в руках нескольких операторов, которыми легко управлять.
Работать в таком окружении я для себя не рассматриваю: ни с крупными интернет‑площадками, ни с банками, ни с мобильными операторами. Когда‑то существовали компании, которыми российский IT‑рынок мог гордиться — они ушли, полностью разорвав связи с местной юрисдикцией. Видеть, как именно эти игроки дистанцируются, было грустно, но предсказуемо.
Особенно пугают ресурсы и полномочия надзорных органов. Они могут обязать провайдеров устанавливать дорогостоящее оборудование для фильтрации и хранения трафика, а расходы перекладываются на конечных пользователей. После принятия репрессивных пакетов законов стоимость интернета заметно выросла — по сути, мы платим за возможность тотального мониторинга.
Сейчас появляются технические средства, позволяющие по нажатию одной кнопки включать режим «белых списков». Пока еще существуют обходные техники и менее очевидные протоколы шифрования, которые позволяют сохранить доступ к внешним ресурсам, но нет ничего такого, что нельзя было бы при желании заблокировать.
Мой личный совет — поднимать собственные VPN‑серверы, благо это не так сложно и относительно недорого. Некоторые протоколы шифрования пока что плохо отслеживаются, и будут работать даже при жестком режиме фильтрации. Один такой сервер может обеспечить доступ сразу для группы людей.
Важно помогать окружающим сохранять возможность пользоваться открытым интернетом. Задача ограничительных мер — сделать так, чтобы для большинства свободный доступ стал слишком сложным или недоступным. Основные массовые протоколы уже закрыты, поэтому многие вынужденно переходят на одобряемые государством сервисы или малоизвестные мессенджеры. Формально часть аудитории сохраняет связь, но сила свободного обмена информацией основана на том, что доступ к нему имеет именно большинство. Когда подключённым остается лишь небольшое меньшинство, эту битву можно считать проигранной.
