Военная экономика в России: тяжёлое наследие и хрупкий потенциал перехода

Даже после прекращения боевых действий экономические проблемы не исчезнут. Они останутся ядром повестки для любой власти, которая всерьёз попытается изменить курс развития страны.

В этом тексте анализируется послевоенное экономическое наследие через призму того, как его ощутят обычные люди и что это будет означать для политического перехода. Именно восприятие рядовых домохозяйств, а не только макропоказатели, будет определять устойчивость будущего порядка.

Наследство войны парадоксально. Военные действия не только разрушали экономические связи и институты, но и создавали вынужденные формы адаптации, которые при иных политических условиях могут стать опорой для перехода. Речь не о поиске «плюсов» в катастрофе, а о трезвой оценке стартовой позиции — со всей тяжестью проблем и определённым, хотя и условным, потенциалом.

Экономику России начала 2020‑х нельзя описывать исключительно как сырьевую. К 2021 году несырьевой неэнергетический экспорт достигал порядка 194 млрд долларов — около 40% от всего вывоза. В этой группе были металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реально созданный за годы диверсифицированный сектор, приносивший стране не только доходы, но и технологические компетенции, и устойчивое присутствие на внешних рынках.

Военные действия нанесли по этому сегменту наиболее болезненный удар. К 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился примерно до 150 млрд долларов — почти на четверть ниже максимума 2021 года. Особенно сильно пострадал высокотехнологичный экспорт: поставки машин и оборудования в 2024 году были примерно на 43% ниже довоенного уровня. Рынки развитых стран для продукции с высокой добавленной стоимостью фактически закрылись; машиностроение, поставщики авиакомпонентов, ИТ‑сектор, высокотехнологичная химия и другие отрасли потеряли ключевых покупателей.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к технологиям, необходимым для конкурентоспособности обрабатывающих отраслей. В наибольшей степени пострадала как раз та часть экономики, которая давала надежду на диверсификацию, тогда как нефтегазовый экспорт за счёт перенаправления потоков сумел удержаться лучше. В результате зависимость от сырья, которую многие годы пытались снизить, стала ещё более выраженной — и это происходит уже в условиях потери рынков для несырьевых товаров.

К этому внешнему удару добавляются давние внутренние деформации. Ещё до 2022 года Россия входила в число стран с одной из самых высоких концентраций богатства и уровнем имущественного неравенства. Два десятилетия жёсткой бюджетной политики при всей её макроэкономической логике привели к хроническому недофинансированию инфраструктуры в большинстве регионов: жилой фонд, дороги, коммунальные сети и социальные объекты накапливали отставание годами.

Параллельно шла последовательная централизация бюджетных ресурсов. Регионы теряли налоговые полномочия и финансовую самостоятельность, превращаясь в зависимых получателей трансфертов из федерального центра. Это не только политический, но и экономический изъян: местное самоуправление без собственных ресурсов и полномочий не способно создавать нормальные условия для бизнеса и формировать стимулы развития территорий.

Институциональная среда деградировала постепенно, но неуклонно. Судебная система перестала надёжно защищать контракты и собственность от вмешательства государства, антимонопольное регулирование применялось выборочно. В итоге сложилась бизнес‑среда, где ключевые правила могут меняться по усмотрению силовых и надзорных органов. Такая среда не генерирует долгосрочные инвестиции: она порождает короткий горизонт планирования, уход капитала в офшоры и расширение серого сектора.

Война наложилась на это наследие и запустила новые процессы. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны, его вытесняют расширение госбюджета, усиление административного контроля и рост налоговой нагрузки, с другой — разрушаются сами механизмы рыночной конкуренции.

Малый бизнес поначалу получил новые ниши после ухода иностранных компаний и на волне попыток обойти санкции. Но уже к концу 2024 года стало очевидно, что высокие цены, дорогой кредит и невозможность долгосрочного планирования перекрывают эти возможности. С 2026 года резко снижен порог применения упрощённой системы налогообложения — по сути, это сигнал владельцам малого бизнеса: в нынешней экономической модели для вас всё меньше места как для самостоятельных предпринимателей.

Отдельно стоит макроэкономический дисбаланс, накопленный в ходе масштабного «военного кейнсианства». Сильный рост бюджетных расходов в 2023–2024 годах формально обеспечил увеличение ВВП, но этот рост слабо был связан с расширением предложения гражданских товаров и услуг. На этом фоне закрепилась устойчивая инфляция, которую Центральный банк пытается сдержать монетарными методами, не имея влияния на главный источник давления — военные траты. Запретительно высокая ключевая ставка блокирует кредитование гражданского сектора, но не воздействует на оборонные расходы. С 2025 года рост фиксируется в основном в отраслях, связанных с военным производством, тогда как гражданская экономика стагнирует. Этот дисбаланс не исчезнет сам собой — его придётся активно выправлять в переходный период.

Официально регистрируемая безработица находится на рекордно низком уровне, но за этим показателем скрывается иная реальность. В оборонном секторе занято порядка 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны там дополнительно оказалось 600–700 тысяч работников. Оборонные предприятия предлагают зарплаты, с которыми гражданские компании часто не могут конкурировать; в результате инженерные кадры, способные создавать инновации, переключаются на выпуск продукции, которая в буквальном смысле уничтожается на поле боя.

При этом масштабы милитаризации экономики не стоит преувеличивать: торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Однако именно оборонный сектор стал главным источником роста. По оценкам, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика превратилась в военную, а в том, что единственный быстро растущий сегмент производит продукцию, не создающую долгосрочных активов и гражданских технологий и в итоге физически уничтожающуюся.

Ситуацию усугубляет эмиграция: за пределы страны уехала значительная часть наиболее мотивированных и мобильных специалистов, включая представителей высокотехнологичных отраслей.

Рынок труда переходного периода столкнётся с парадоксом: в растущих гражданских секторах будет ощущаться острый дефицит квалифицированных кадров, а в сокращающемся оборонном секторе — избыток занятых. Автоматического перетока не происходит: рабочий или инженер на оборонном заводе в депрессивном моногороде не становится востребованным специалистом гражданской отрасли «по щелчку».

Демографические проблемы тоже не возникли с нуля. Ещё до войны Россия входила в полосу неблагоприятных трендов: старение населения, низкая рождаемость, сокращение числа людей трудоспособного возраста. Военные действия превратили долгосрочный управляемый вызов в острый кризис: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, отток молодых и образованных за рубеж, резкое падение рождаемости. Преодоление этого кризиса потребует программ переобучения, активной региональной политики и времени; даже при удачных решениях последствия будут ощущаться десятилетиями.

Отдельный вопрос — будущее оборонно‑промышленного комплекса в случае перемирия без смены политической модели. Военные расходы, вероятно, несколько сократятся, но вряд ли радикально. Логика сохранения повышенной «боеготовности» в условиях нерешённых конфликтов и глобальной гонки вооружений означает сохранение значительной милитаризации экономики. Простое прекращение огня не исправляет структурные перекосы, а лишь немного снижает их остроту.

Уже сейчас можно говорить о стихийном переходе к другой экономической модели. Директивное ценообразование, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение государственного контроля над частным сектором — всё это элементы мобилизационной экономики, складывающейся не столько через формальные решения, сколько через повседневную практику чиновников, вынужденных выполнять жёстко заданные задачи в условиях ограниченных ресурсов.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет крайне трудно — примерно так же, как после первой советской «пятилетки» и коллективизации уже нельзя было вернуться к рыночной логике НЭПа.

Тем временем остальной мир за эти годы сменил не только технологическую конъюнктуру, но и базовую логику развития. Искусственный интеллект становится повседневной когнитивной инфраструктурой для сотен миллионов людей. Возобновляемая энергетика во многих странах уже дешевле традиционной. Автоматизация радикально меняет экономику производства, открывая то, что ещё десять лет назад выглядело нерентабельным или невозможным.

Это не просто набор новостей, которые можно прочитать и усвоить «теоретически». Речь о смене реальности, понять логику которой можно только через практическое участие — через собственные попытки адаптации и новые интуиции о том, как устроен мир. Россия в этих процессах в значительной степени не участвует — не из‑за дефицита информации, а из‑за изоляции от ключевых площадок развития.

Отсюда неудобный вывод: технологический разрыв — это не только нехватка оборудования или компетенций, которую можно компенсировать импортом и переобучением. Это культурный и когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ уже повсюду, где энергопереход — свершившийся факт, а коммерческий космос — часть инфраструктуры, мыслят иначе, чем те, для кого всё это остаётся абстракцией.

Преобразования только начнутся, а мировые правила игры уже успели измениться. Возврат к «норме» невозможен не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что изменилась сама норма. Это делает вложения в человеческий капитал и возвращение диаспоры не просто желательным шагом, а структурной необходимостью: без людей, которые изнутри понимают новую реальность, даже самый корректный набор политических решений не даст желаемого результата.

Несмотря на тяжесть ситуации, существует возможность позитивного выхода. Важно видеть не только масштаб накопленных проблем, но и точки, от которых можно оттолкнуться. Главный ресурс восстановления — не то, что прямо создано войной, а то, что станет доступно после её окончания и смены приоритетов: нормализация торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и оборудованию, отказ от запретительно высоких процентов по кредитам. Всё это вместе и формирует возможный «мирный дивиденд».

Четыре года вынужденной адаптации, однако, сформировали и внутренние точки опоры. Речь идёт не о «готовых» ресурсах, а об условном потенциале, который может реализоваться только при определённых институциональных условиях.

Первая точка — дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война резко ускорила переход к дорогому труду: мобилизация, эмиграция, переток кадров в оборонный сектор обострили нехватку людей. Это не подарок, а жёсткое давление. Но экономическая теория и практика показывают: высокий уровень оплаты труда стимулирует автоматизацию и технологическое обновление. Когда дополнительные сотрудники слишком дороги, бизнес вынужден инвестировать в повышение производительности. Этот механизм, однако, заработает только при доступе к современному оборудованию и технологиям. Иначе дорогой труд превращается не в модернизацию, а в стагфляцию: рост издержек без прироста эффективности.

Вторая точка — капитал, фактически «запертый» внутри страны из‑за ограничений на вывод средств и санкций. Раньше при первых признаках нестабильности он уходил за рубеж, сейчас во многом вынужден оставаться. При наличии реальной защиты прав собственности эти средства могли бы стать базой для долгосрочных внутренних инвестиций. Но без гарантий инвесторы предпочитают защитные активы — недвижимость, наличную валюту, краткосрочные схемы — а не вложения в производство.

Третья точка — разворот к локальным поставщикам. Санкционное давление подтолкнуло крупные компании к поиску отечественных партнёров там, где раньше всё закупалось за рубежом. Некоторые корпорации начали целенаправленно выстраивать новые производственные цепочки внутри страны, инвестируя, в том числе косвенно, в малый и средний бизнес. Это создаёт зачатки более диверсифицированной промышленной базы — при условии восстановления конкуренции, чтобы локальные поставщики не превратились в новых монополистов под государственной защитой.

Четвёртая точка — сдвиг в отношении к государственным инвестициям. Долгое время любые предложения о промышленной политике, масштабных инфраструктурных проектах или вложениях в человеческий капитал за счёт бюджета упирались в жёсткий барьер: «резервы важнее расходов». Этот подход частично защищал от распыления средств и коррупции, но одновременно блокировал и необходимые программы развития.

Военные расходы фактически сняли этот барьер, хотя и самым тяжёлым способом. Возникло политическое пространство для дискуссии о целевых инвестициях государства в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров. Это не означает, что государству следует и дальше расширять свою роль как собственника и регулятора — как раз наоборот, эту экспансию необходимо сдерживать. И это не отменяет важности бюджетной устойчивости: консолидация финансов остаётся целью, но на реалистичном горизонте в несколько лет, а не как требование немедленного сокращения расходов, которое подорвало бы сам переход.

Пятая точка — расширившаяся география деловых контактов. В условиях ограничений традиционных направлений бизнес выстраивал связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это была вынужденная адаптация, а не результат тщательно продуманной стратегии, но теперь у множества компаний и предпринимателей есть живые партнёрства. При смене политических приоритетов эти связи можно использовать как основу для более равноправного сотрудничества, а не только для торговли сырьём по заниженным ценам и закупки импортных товаров по завышенным.

Все эти элементы — дополнение к ключевому условию: восстановлению полноправных технологических и торговых связей с развитыми экономиками. Без этого невозможно добиться глубокой и устойчивой диверсификации.

Объединяет перечисленные точки опоры то, что ни одна из них не сработает автоматически и тем более по отдельности. Каждая требует комбинации правовых, институциональных и политических решений. И у каждой есть «тёмная сторона»: дорогой труд без доступа к технологиям — путь к затяжной инфляции, запертый капитал без гарантий — к мёртвым активам, локализация без конкуренции — к новым монополиям, активное государство без контроля — к очередной рентной системе. Недостаточно просто дождаться мира и надеяться, что рынок всё сделает сам; нужны конкретные условия, в которых потенциал сможет раскрыться.

Есть ещё одно измерение, о котором легко забыть, увлекаясь структурным анализом. Экономическое восстановление — не только техническая задача. Политический исход перехода будут определять не элиты и не активные меньшинства, а «середняки» — домохозяйства, для которых критичны стабильные цены, наличие работы и предсказуемый повседневный порядок. Это люди без выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любым серьёзным сбоям привычной жизни. Именно они формируют основу повседневной легитимности будущего порядка.

Важно точнее понимать, кого можно считать «бенефициарами военной экономики». Речь не о тех, кто прямо заинтересован в продолжении конфликта и непосредственно на нём зарабатывает, а о более широких социальных группах, которые в текущей модели получают существенную часть доходов и потому по‑своему уязвимы в период перехода.

Первая группа — семьи контрактников. Их доходы напрямую зависят от военных выплат и с окончанием боевых действий сократятся резко и ощутимо. По оценкам, речь идёт примерно о 5–5,5 млн человек с учётом членов семей.

Вторая группа — работники оборонных предприятий и связанных с ними производств, всего около 3,5–4,5 млн человек (с семьями — порядка 10–12 млн). Их занятость держится на госзаказе. При этом многие из них обладают реальными инженерными и производственными компетенциями, которые при грамотной конверсии могли бы быть востребованы в гражданских отраслях.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских производств, которые получили новые ниши после ухода иностранных игроков и введения ограничений на импорт их продукции. К ним можно отнести и бизнес во внутреннем туризме и общепите, где спрос вырос на фоне ограниченной выездной мобильности. Называть этих людей «выигравшими от войны» некорректно: они решали задачу адаптации экономики к новым условиям, накапливая важные практические навыки.

Четвёртая группа — предприниматели, выстроившие параллельную логистику и каналы обходных поставок. Их деятельность напоминает опыт 1990‑х: с одной стороны — высокодоходный челночный и посреднический бизнес в «серой зоне», с другой — сложные схемы взаимозачётов и бартерных сделок. В более здоровой институциональной среде эти навыки могут быть направлены на легальное развитие торговли и производства, подобно тому, как в 2000‑е значительная часть некогда теневого бизнеса была интегрирована в формальную экономику.

Точных оценок численности третьей и четвёртой групп нет, но суммарно вместе с семьями в этих слоях может быть не менее 30–35 млн человек.

Главный политико‑экономический риск переходного периода в том, что если для большинства он станет временем падения доходов, ускорения инфляции и нарастающего хаоса, демократизация будет ассоциироваться с режимом, давшим свободу меньшинству и нестабильность большинству. Именно так значительная часть граждан воспринимает 1990‑е годы, и именно этот опыт подпитывает сегодняшнюю ностальгию по «жёсткому порядку».

Это не означает, что ради лояльности перечисленных групп нужно отказываться от реформ. Но реформы должны проектироваться с пониманием того, как они воспринимаются конкретными людьми, и с учётом того, что у разных групп — разные страхи и потребности, требующие различной политики поддержки.

Экономический диагноз поставлен. Наследство тяжёлое, но не безнадёжное; потенциал есть, но он не реализуется сам собой. Для «середняков» оценка перехода будет зависеть прежде всего от содержимого собственного кошелька и ощущения порядка, а не от абстрактных макроэкономических показателей. Отсюда вытекает практический вывод: политика переходного периода не может быть ни обещанием скорого процветания, ни политикой возмездия, ни попыткой вернуться к «норме» начала 2000‑х, которая больше не существует.

Какими должны быть принципы экономической политики транзита, будет разобрано в следующем, заключительном материале цикла.