Российские подростки рассказывают, как усилившиеся блокировки интернета и регулярные отключения связи влияют на их жизнь, учебу и планы на будущее. Имена героев изменены из соображений безопасности.
«Я установила госмессенджер только ради результатов олимпиады — и сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
За последний год блокировки стали чувствоваться намного сильнее. Появилось ощущение изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы ограничат дальше. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не является такой базовой частью жизни, как для нашего поколения. Вводя ограничения, они подрывают собственный авторитет в глазах молодежи.
Когда поступают сообщения о воздушной опасности, мобильный интернет на улице просто перестает работать — невозможно связаться ни с кем. Я пользуюсь альтернативным клиентом для мессенджера, который продолжает работать на улице, хотя компания‑разработчик смартфона помечает такие приложения как небезопасные. Это пугает, но выбора немного.
Постоянно приходится включать и выключать VPN: сначала — чтобы открыть одну соцсеть, затем отключить, чтобы зайти в другую, потом снова включить для видеосервиса. Это бесконечное переключение раздражает. При этом сами VPN тоже начинают блокировать, и нужно все время искать новые.
Замедление и ограничения видеоплатформ сильно ударили по мне. Я выросла на одном крупном видеосервисе, это был основной источник информации. Когда его начали душить, казалось, будто у меня забирают часть жизни. Но я все равно продолжаю там смотреть видео и получать новости через мессенджеры.
С музыкальными сервисами похожая история. Речь даже не столько о блокировке целых приложений, сколько о пропаже отдельных треков из‑за новых законов. Их приходится искать на других платформах. Раньше я пользовалась одним крупным российским сервисом, сейчас вынуждена открывать зарубежные площадки или искать способы оплачивать подписки за границей.
Иногда блокировки мешают напрямую учебе. Когда в сети работают только «белые списки», можно внезапно лишиться доступа даже к образовательным сайтам: однажды у меня не открывался популярный ресурс с заданиями к экзаменам.
Очень болезненным было ограничение крупной игровой платформы, через которую я общалась с друзьями. Для меня это был важный способ социализации. После блокировки нам пришлось переносить общение в мессенджеры, а сама игра у меня даже с VPN работает плохо.
При этом серьезного дефицита информации я не чувствую — нужный контент все еще можно найти. Медийное поле не кажется более закрытым, наоборот: сейчас в соцсетях стало больше общения с людьми из других стран. В 2022–2023 годах российский сегмент был больше замкнут сам на себе, а теперь я часто вижу контент, например, из Франции и Нидерландов. Люди активнее ищут зарубежные видео и посты, появляются разговоры о мире и попытки наладить коммуникацию.
Для моего поколения обход блокировок — уже базовый навык. Все используют сторонние сервисы и не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, где будем общаться, если заблокируют вообще все — доходило до идей с общением через сервисы для картинок. Старшему поколению проще перейти на доступную отечественную платформу, чем разбираться в обходах.
Не думаю, что мое окружение готово выходить на акции протеста против блокировок. Обсуждать — да, но переходить к действиям страшно из‑за риска для безопасности. Пока это только разговоры, ощущения прямой опасности нет.
В школе нас пока не заставляют массово переходить в государственный мессенджер, но есть опасения, что давление появится при поступлении в вуз. Я уже однажды ставила приложение только ради результатов олимпиады: указала там чужую фамилию, запретила доступ к контактам и сразу после этого удалила. Если придется пользоваться им снова, буду максимально ограничивать личные данные. Внутри остается ощущение небезопасности, в том числе из‑за обсуждений возможной слежки.
Надеюсь, что когда‑нибудь блокировки снимут, но, глядя на текущие решения, кажется, что все будет только сложнее. Постоянно говорят о новых ограничениях и о том, что VPN могут попытаться заблокировать полностью. Похоже, обходные пути скоро придется искать гораздо тщательнее. Если это произойдет, буду переходить на отечественные соцсети или обычные сообщения, пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но я смогу адаптироваться.
Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за мировыми событиями и смотреть разные медиа, в том числе авторские видеопроекты и познавательный контент. Думаю, даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии: есть много направлений, не связанных напрямую с политикой.
Пока я планирую работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть привязанность к родине. Возможно, если начнется глобальный конфликт или произойдет что‑то действительно серьезное, я задумаюсь о переезде. Сейчас таких планов нет. Я понимаю, что ситуация тяжелая, но верю, что смогу к ней приспособиться — и для меня важно, что у меня вообще появилась возможность об этом сказать.
«Моим друзьям не до политики. Есть ощущение, что это всё „не про нас“»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Сейчас для меня центр ежедневной жизни — мессенджер: там и новости, и школьные чаты с одноклассниками и учителями, и дружеское общение. При этом нельзя сказать, что нас полностью отрезали от интернета: и школьники, и учителя, и родители уже освоили разные способы обхода блокировок. Это стало рутиной. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних сервисов, но пока руки не дошли.
Тем не менее блокировки ощущаются постоянно. Чтобы послушать музыку на зарубежном сервисе, который официально недоступен, приходится сначала включать один сервер, потом другой. А когда нужно войти в банковское приложение, VPN необходимо отключать — оно с ним не работает. В итоге все время дергаешься между настройками.
С учебой тоже проблемы. В нашем городе интернет по вечерам отключают почти ежедневно: тогда не работает электронный дневник, который не входит в «белые списки». Бумажных дневников уже давно нет, и ты просто не можешь посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем учебу в школьных чатах, там же выкладывают расписание уроков. Когда мессенджер работает через раз, легко пропустить задание и получить плохую оценку просто потому, что не знал, что задали.
Особенно абсурдными кажутся официальные объяснения блокировок: говорят о борьбе с мошенниками и защите пользователей, но потом сообщают, что мошенники уже активно действуют и в «разрешенных» сервисах. Непонятно, в чем тогда смысл. Дополняют это заявления некоторых местных чиновников в духе «вы мало делаете для победы, поэтому свободного интернета не будет» — от таких фраз становится только тревожнее.
С одной стороны, ко всему привыкаешь и начинаешь относиться с безразличием. С другой — раздражает, что чтобы просто написать кому‑то или поиграть, приходится включать VPN, прокси и еще что‑то. Периодически накрывает ощущение, что нас отрезают от внешнего мира: у меня был друг из Лос‑Анджелеса, и теперь связаться с ним стало гораздо сложнее. Это уже не про неудобства, а про изоляцию.
Я слышал про призывы выйти на акции протеста против блокировок, но сам не собирался участвовать. Мне кажется, многие испугались, и в итоге ничего не произошло. В моем окружении в основном подростки до 18 лет: они сидят в голосовых чатах, играют, общаются, и почти никому не до политики. В целом есть ощущение, что все это «не про нас».
Больших планов на будущее не строю: заканчиваю 11‑й класс и хочу просто поступить в вуз. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорологию, потому что лучше всего знаю географию и информатику. Есть тревога, что из‑за льгот и квот для отдельных категорий абитуриентов можно просто не пройти. После учебы, скорее всего, буду зарабатывать не по специальности, а пытаться идти в бизнес через знакомых.
Раньше я думал о переезде, например, в США. Сейчас максимум рассматриваю Беларусь — проще и дешевле. Но в целом я бы остался в России: язык, привычная среда, люди — всё знакомо. За границей сложнее адаптироваться. Уехал бы, наверное, только если бы лично для меня появились жесткие ограничения, вроде статуса «иностранного агента» или чего‑то подобного.
За последний год в стране, на мой взгляд, стало хуже, и дальше, скорее всего, будет только жестче. Пока не произойдет что‑то радикальное — «сверху» или «снизу», — курс не изменится. Люди вроде бы недовольны, обсуждают происходящее, но до действий дело почти не доходит. Я их понимаю: всем просто страшно.
Если представить, что в какой‑то момент полностью перестанут работать VPN и любые обходы, моя жизнь изменится радикально. Это будет уже не нормальная жизнь, а существование. Но, вероятно, и к этому со временем привыкнем.
«Думаешь не об учебе, а о том, как добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Мессенджеры и онлайн‑сервисы давно перестали быть чем‑то дополнительным — это минимум, которым все пользуются каждый день. Очень неудобно, когда для того, чтобы просто зайти в привычное приложение, нужно что‑то включать и переключать, особенно вне дома.
Эмоционально это вызывает в первую очередь раздражение, но еще и тревогу. Я много занимаюсь английским и общаюсь с людьми из других стран. Когда они начинают спрашивать о ситуации с интернетом, становится странно от мысли, что где‑то вообще не знают, что такое VPN и зачем включать его ради каждого приложения.
За последний год стало заметно хуже, особенно с тех пор, как стали отключать мобильный интернет на улице. Перестаёт работать всё подряд: выходишь из дома — и связи просто нет. На любые действия уходит больше времени, чем раньше. Не всегда получается подключиться с первого раза, приходится перебегать, например, в отечественные соцсети, но не у всех, с кем я общаюсь, там есть аккаунты. В итоге стоит мне покинуть дом — часть общения обрывается.
VPN и другие обходные инструменты тоже ведут себя нестабильно. Иногда у тебя есть буквально минута, чтобы что‑то сделать, включая учебные задачи, — начинаешь подключаться, а оно не работает ни с первой попытки, ни со второй.
Подключение VPN уже превратилось в полностью автоматическое действие. Я настроила быстрый доступ и включаю его, не задумываясь, буквально одним нажатием. Для мессенджеров у меня есть несколько прокси и серверов: сначала проверяю, какой работает, если не подключается — отключаю и перехожу на VPN.
Та же автоматизация касается игр. Например, чтобы запустить мобильную игру, я специально настроила DNS‑сервер на телефоне: если хочется поиграть, захожу в настройки, включаю нужный профиль и только после этого запускаю игру.
В учебе блокировки мешают серьезно. На крупной видеоплатформе — масса обучающих роликов. Я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому, часто слушаю лекции фоном. На планшете с VPN все грузится медленно или вовсе не запускается. В итоге я вынуждена думать не о содержании урока, а о том, как вообще добраться до нужного видео. На российских площадках нужного образовательного контента просто нет.
Из развлечений я смотрю блоги, в том числе о путешествиях, и слежу за американским хоккеем. Раньше нормальных русскоязычных трансляций не было, только записи. Сейчас появились энтузиасты, которые ловят прямые эфиры и озвучивают их на русском, но смотреть всё равно приходится с задержками и через обходы.
Молодежь в целом лучше разбирается в обходах блокировок, чем старшие поколения, но многое зависит от мотивации. Людям постарше порой трудно даже с базовыми функциями телефона, а уж с прокси и VPN тем более. Мои родители, например, сами не хотят во всё это вникать: мама просит меня установить и настроить VPN. Среди ровесников уже почти все умеют обходить ограничения: кто‑то пишет собственные скрипты, кто‑то просто спрашивает друзей. Взрослые же, если им срочно нужна информация, часто обращаются к детям.
Если завтра перестанет работать вообще всё, это будет как страшный сон. Я даже не представляю, как буду общаться с некоторыми друзьями из других стран, если доступ к привычным сервисам полностью исчезнет.
Будет ли дальше обходить блокировки сложнее — сказать трудно. С одной стороны, могут перекрыть еще больше сервисов. С другой — наверняка появятся новые инструменты. Раньше мало кто задумывался о прокси, а потом они стали массово использоваться. Главное, чтобы всегда находились люди, которые придумают новые решения.
Я слышала о протестах против блокировок, но ни я, ни мое окружение не готовы участвовать. Нам здесь еще учиться, кому‑то — жить всю жизнь. Многие боятся, что один поход на акцию может закрыть массу возможностей в будущем. Особенно страшно, когда видишь истории ровесниц, оказавшихся в других странах после участия в протестах и вынужденных начинать всё с нуля. При этом я ежедневно слышу недовольство людей, но кажется, что многие настолько привыкли к происходящему, что не верят в способность протестов что‑то изменить.
Я подумываю об учебе за границей, но бакалавриат хочу окончить здесь. Жить в другой стране мне всегда казалось интересным, я с детства увлекалась языками и хотела посмотреть, как «это — по‑другому». В то же время страшно представить себя одной в незнакомой среде. Бывают дни, когда эмиграция кажется правильным шагом, а бывают — когда понимаешь, что частично романтизируешь этот выбор.
Хотелось бы, чтобы в России изменилась не только ситуация с интернетом, но и общая обстановка. Люди не могут спокойно относиться к войне, особенно когда на фронт отправляют их близких.
«На уроках литературы онлайн‑книги не открываются — приходится идти в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
С внешней стороны всё выглядит странно. Формально говорят о «внешних причинах» отключений, но по тому, какие именно ресурсы блокируются, видно: цель — ограничить возможность обсуждать проблемы. Иногда я ловлю себя на мысли: мне 18 лет, я взрослею, а впереди всё менее понятно, куда можно двигаться. Возникают мрачные шутки про то, что через несколько лет мы будем переписываться голубями. Потом возвращаешься к надежде, что это всё‑таки когда‑нибудь закончится.
В повседневности блокировки ощущаются остро. Мне уже пришлось сменить множество VPN — они один за другим перестают работать. Когда выходишь на улицу и хочешь включить музыку, выясняется, что часть треков в российских сервисах недоступна. Чтобы послушать любимых исполнителей, приходится включать VPN, открывать видеоплатформу и держать экран включенным. В итоге я стала меньше слушать некоторых артистов — каждый раз проходить этот путь просто лень.
С общением пока удаётся справляться. С некоторыми знакомыми мы переехали в отечественную соцсеть, которой я раньше почти не пользовалась. Пришлось привыкать. Но сама платформа мне не очень нравится: каждый раз открываешь ленту — и там всплывают случайные шокирующие видео.
Учеба тоже страдает. Когда на уроках литературы нам нужны электронные книги, они не открываются, потому что соответствующие сайты вне «белых списков». В результате приходится идти в библиотеку и искать печатные издания — это сильно замедляет учебный процесс и усложняет доступ к материалам.
Особенно всё посыпалось с онлайн‑занятиями. Преподаватели часто занимались с учениками дополнительно через мессенджеры, просто из доброй воли. Потом это стало невозможно: созвоны отменялись, никто не понимал, какую платформу использовать дальше. Мы перескакивали с одного сервиса на другой, иногда на малоизвестные иностранные мессенджеры — и каждый раз было непонятно, что скачивать и куда идти. В итоге у нас сейчас сразу несколько чатов: в разных приложениях, и каждый раз приходится выяснять, какое из них сегодня работает, чтобы просто спросить домашнее задание или уточнить расписание занятий.
Я готовлюсь поступать на режиссуру и получила список литературы, из которого почти ничего не нашла в легком доступе. Это в основном зарубежные теоретики XX века, их нет ни в популярных российских сервисах электронных книг, ни в других привычных каталогах. Часто нужные тома можно купить только на маркетплейсах по завышенным ценам. Параллельно появляются новости о возможном изъятии из продажи современных зарубежных авторов — и ты уже не уверен, успеешь ли купить книгу.
Из развлечений я в основном смотрю видеоплатформу с комиками. Кажется, что у них сейчас всего два пути: стать «неугодными» властям или уйти на отечественный видеохостинг. Последний я принципиально не смотрю, поэтому те, кто полностью туда переехал, для меня просто исчезли.
У моих ровесников почти нет проблем с обходом блокировок. Более того, младшие школьники иногда разбираются в этом лучше старших: когда в 2022 году заблокировали одну популярную соцсеть, нужно было ставить модифицированные версии приложений, и я слышала, как ребята помладше спокойно это делали. Мы же нередко помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, объясняем, как пользоваться, буквально показывая каждое действие.
Лично у меня сначала был популярный бесплатный VPN, но в один день он перестал работать. Я тогда заблудилась в городе: не могла открыть карты или написать родителям, пришлось идти в метро и ловить Wi‑Fi. После этого перешла к более сложным решениям: меняла регион в магазине приложений, использовала зарубежный номер, придумывала адрес, скачивала другие VPN — они тоже работали какое‑то время, а затем «отваливались». Сейчас у нас с семьей платная подписка, которая пока держится, но серверы приходится регулярно менять.
Самое неприятное — постоянное напряжение из‑за того, что для базовых вещей нужно проделывать цепочку технических действий. Несколько лет назад я не могла представить, что смартфон может превратиться в «кирпич» без доступа к сети. Тревожит мысль, что однажды могут отключить вообще всё: без возможности видеть, как живут и думают люди в других странах, жизнь сужается до узкого круга «дом — учеба».
Если в какой‑то момент VPN полностью перестанет работать, я не знаю, как быть. Контент, который я получаю через обходы, уже занимает большую часть моей жизни — и это касается не только подростков, а вообще всех. Тогда, вероятно, все массово перейдут в отечественные соцсети. Главное, чтобы нас не вынуждали уходить в государственные мессенджеры — это многие воспринимают как последнюю стадию.
В марте я слышала про протесты против блокировок. Преподавательница сразу предупредила, что нам лучше никуда не выходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться спецслужбами как способ выявить активных людей. В моем окружении большинство — несовершеннолетние, и уже поэтому почти никто не готов выходить на улицу. Я тоже, скорее всего, не пошла бы, хотя иногда очень хочется. При этом каждый день слышу, как люди жалуются на происходящее, но многие уже настолько привыкли ко всему этому, что не верят в возможность перемен.
Среди ровесников стало много скепсиса и даже агрессии. Часто слышу фразы вроде «опять эти либералы», «слишком чувствительные» — и это говорят подростки. В такие моменты я не понимаю, это влияние взрослых или просто усталость, которая превращается в цинизм и ненависть. Я уверена в своей позиции: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но делаю это редко: видно, что многие уже не собираются менять взглядов, а их аргументы кажутся мне неубедительными. Грустно видеть, как людям навязывают определенную картину мира, и они не хотят (или не могут) увидеть, как всё устроено на самом деле.
Думать о будущем тяжело. Я не представляю, где окажусь через пять лет: всю жизнь провела в одном городе и одной школе, с одними и теми же людьми. Сейчас постоянно думаю, стоит ли рисковать и уезжать. Спросить совета у взрослых не всегда помогает: они жили в другое время и часто сами не знают, что советовать.
О учебе за границей думаю каждый день — не только из‑за блокировок, но и из‑за общей атмосферы: цензура фильмов и книг, признание людей «иноагентами», отмены концертов. Есть постоянное ощущение, что тебе не дают доступ к полной картине, что‑то скрывают. Но при этом страшно представить себя в одиночестве в другой стране. Иногда кажется, что эмиграция — единственно верный путь, а иногда — что это просто романтизированное представление о жизни «где‑то ещё».
Я хорошо помню, как в 2022 году ссорилась с людьми в чатах: мне было очень тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что почти никто этого не хочет. Сейчас, после множества разговоров, я уже так не думаю. И это чувство все больше перевешивает всё то, за что я люблю эту страну.
«Я закинул задание в нейросеть — и остался без ответа, когда отвалился VPN»
Егор, 16 лет, Москва
Постоянная необходимость использовать VPN уже не вызывает сильных эмоций — это длится так давно, что воспринимается как норма. Но в быту это мешает: VPN то не работает, то его нужно всё время включать и выключать, потому что зарубежные сайты без него не открываются, а часть российских сервисов, наоборот, не работает с включенным VPN.
Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было. Хотя недавно, когда я списывал информатику, отправил задание в одну нейросеть — она успела ответить на часть, а потом перестала работать из‑за отключившегося VPN и не выдала итоговый код. Пришлось переходить в другую нейросеть, которая открывается без обходов. Иногда из‑за сбоев в мессенджере не удается связаться с репетиторами, но бывает, что я сам этим пользуюсь — делаю вид, что приложение не работает, и игнорирую их сообщения.
Помимо нейросетей и мессенджеров, мне регулярно нужен видеосервис: и для учебы, и для фильмов и сериалов. Недавно начал пересматривать кинематографическую вселенную по хронологии. Иногда что‑то смотрю не на крупной площадке, а через сервис видео отечественной соцсети или просто ищу в браузере по другим сайтам. Пользуюсь заблокированными соцсетями с помощью VPN. Читать люблю меньше, но если читаю, то либо на бумаге, либо в российских электронных сервисах.
Из способов обхода блокировок я использую только VPN. Знаю, что кто‑то ставит специальные версии мессенджеров, которые работают без VPN, но сам пока не пробовал.
Мне кажется, что в основном блокировки обходят именно молодые: кто‑то общается с друзьями из других стран, кто‑то зарабатывает в соцсетях и на зарубежных платформах. Сейчас без VPN почти никуда не зайдешь и ничего не сделаешь, кроме, разве что, некоторых игр.
О том, что будет дальше, я не задумывался глубоко. Иногда появляются новости о возможном смягчении некоторых блокировок — вроде бы из‑за недовольства людей. При этом мне кажется, что далеко не каждая соцсеть по‑настоящему угрожает государственным ценностям, но решения принимают без учета этого.
Про митинги против блокировок я практически ничего не слышал, и мои друзья тоже. Даже если бы знал, вряд ли пошел бы: во‑первых, родители вряд ли отпустили бы, во‑вторых, мне это не особенно интересно. Кажется, что мой голос там мало что изменит, и вообще странно выходить именно из‑за одного мессенджера, когда есть более серьезные темы. Хотя, возможно, действительно нужно с чего‑то начинать.
В целом политика меня никогда особенно не интересовала. Я читал, что это плохо — не интересоваться политикой в своей стране, — но мне всегда было всё равно. Видео, где политики спорят, кричат друг на друга, устраивают шоу, вызывают скорее недоумение. Понимаю, что кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было крайностей, но сам в это погружаться не хочу. Сейчас я сдаю экзамен по обществознанию, и чувствую, что как раз тема политики у меня самая слабая.
В будущем хочу стать предпринимателем — с детства смотрел на деда, который занимается бизнесом, и говорил, что буду как он. Насколько сейчас хорошо с бизнесом в России, пока не знаю, думаю, всё зависит от ниши: где‑то уже большая конкуренция, где‑то есть свободные ниши.
Кажется, блокировки по‑разному влияют на предпринимателей. Кому‑то, чьи конкуренты ушли с рынка или столкнулись с ограничениями, это даже может помогать. Но для тех, кто зарабатывает на зарубежных платформах или сервисах, ситуация очень нервная: когда живешь с пониманием, что в любой момент твой бизнес может исчезнуть из‑за очередного решения, это давит.
Уезжать из страны я серьезно не планировал. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, часто казалось, что по уровню сервиса и удобства многие города отстают: у нас можно заказать что‑то в любое время суток, а там — нет. На мой взгляд, Москва безопаснее и технологичнее многих европейских столиц. Плюс это мой родной город, здесь знакомые, родственники, всё понятно. Поэтому пока не хочу жить где‑то еще.
«Хочу жить в свободной стране и не бояться сказать лишнее»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Интересоваться политикой я начала еще в 2021 году, во время протестов после громких арестов. Старший брат втянул меня в обсуждение новостей, объяснял контекст. Потом началась война, поток ужасных и абсурдных сообщений стал таким мощным, что я почувствовала, что просто не выдерживаю. Тогда мне диагностировали тяжелую депрессию.
Уже пару лет я почти не трачу эмоции на новые шаги властей: перегорела и ушла в своего рода внутреннюю изоляцию. На происходящее смотрю с нервным смехом: вроде всё ожидаемо, но всё равно кажется абсурдом. Мне 17, я человек, который буквально вырос в интернете. Когда пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с выходом в сеть. Вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас активно блокируют: от мессенджеров до видеоплатформ. Заблокировали даже сайт с шахматами — а это всего лишь шахматы.
Последние пять лет мессенджером пользуются все вокруг, включая родителей и даже бабушку. Брат живет в Швейцарии, и раньше мы регулярно созванивались через разные приложения, теперь приходится искать обходные пути: ставить прокси, DNS‑серверы, модифицированные клиенты. Раньше я и не знала, что всё это такое, а сейчас у меня уже выработалась привычка всё время их включать и выключать. На ноутбуке стоит отдельная программа, которая перенаправляет трафик для видеосервисов и голосовых чатов в обход российских серверов.
Блокировки мешают и в учебе, и в развлечениях. Классный чат, который был в мессенджере, пришлось переносить в отечественную соцсеть. С репетиторами мы созванивались в голосовом сервисе, но когда доступ к нему стал нестабильным, пришлось искать альтернативы. Видеоконференции от крупных отечественных компаний часто сильно тормозят, заниматься в них трудно. Заблокировали популярный сервис для создания презентаций — я долго не понимала, чем его заменить, сейчас перешла на онлайн‑инструменты других компаний.
Я заканчиваю 11‑й класс, поэтому развлекательного контента почти не смотрю. Могу утром пролистать короткие видео, чтобы проснуться, для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером, если есть силы, включаю ролик на видеоплатформе через программу‑обход. Даже чтобы поиграть в мобильную игру, нужен VPN.
Для моих ровесников навыки обхода блокировок стали такими же базовыми, как умение пользоваться смартфоном. Иначе большая часть интернета просто недоступна. Родители тоже начинают разбираться, но многим взрослым лень: кому‑то проще смириться с урезанной версией сети и пользоваться аналогами. Молодежь охотнее тратит время на поиск решений.
Мне трудно поверить, что государство остановится на уже введенных ограничениях. Слишком много западных сервисов ещё можно заблокировать. Складывается впечатление, что кто‑то словно вошел во вкус в нанесении максимально возможного дискомфорта гражданам.
Я слышала про одно анонимное движение, призывавшее людей протестовать против интернет‑блокировок. Честно говоря, лично ему я не доверяю: сначала говорили о согласованных акциях, потом выяснилось, что это не так, всё выглядело сомнительно. Но на фоне этой активности осмелели и другие инициативные группы, которые действительно пытались согласовать митинги, и это, на мой взгляд, важно хотя бы как попытка.
Мы с друзьями планировали пойти на акцию, но началась путаница с датами и форматами, и в итоге она не состоялась. Я вообще сомневаюсь, что в наших условиях можно по‑настоящему согласовать массовое мероприятие. Но даже попытки воспринимаю как шаг вперед: если бы было ясно, что все проходит законно и безопасно, мы, вероятно, пошли бы.
Я придерживаюсь либеральных взглядов, и многие мои друзья тоже. Для нас участие в протесте — это не столько интерес к политике, сколько желание хоть что‑то сделать. Даже понимая, что один митинг систему не изменит, хочется обозначить свою позицию.
Будущего в России в нынешнем виде я почти не вижу. Я очень люблю страну, культуру, людей — всё, кроме властной системы. Но понимаю, что если ничего не поменяется, мне будет сложно устроить здесь жизнь. Я не хочу жертвовать своим будущим только потому, что люблю родину. Одна я ничего не изменю, а риски для тех, кто открыто выражает несогласие, слишком велики. У нас митинги — это не то же самое, что в Европе.
Планирую уезжать хотя бы на время: хочу поступить в магистратуру в Европе и пожить там. Если в России так ничего и не поменяется, возможно, останусь за границей. Чтобы мне захотелось вернуться, должна произойти реальная смена курса и власти. Сейчас мы всё ближе подходим к авторитарной модели, даже если кто‑то пока избегает этого слова.
Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишнего слова. Не бояться просто обняться с подругой на улице, не опасаясь обвинений в «пропаганде». Всё это сильно бьет по ментальному здоровью, которое у меня и так не в лучшем состоянии.
Я учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о будущем. Честно говоря, я в моральном отчаянии и не чувствую безопасности в этой стране. Я бы хотела уехать, но пока не имею такой возможности. Иногда кажется, что легче выйти с одиночным пикетом и оказаться в тюрьме — в такие моменты пытаюсь отгонять подобные мысли. Больше всего я надеюсь, что очень скоро что‑то начнет меняться: люди будут искать достоверную информацию, проверять факты, интересоваться происходящим, а не закрывать глаза. Мне хотелось бы в этом участвовать — хотя бы тем, что делюсь своим опытом.
Мне нет и 25 лет, я живу далеко от линии фронта, но всё происходящее уже перевернуло мою жизнь. Давление на личную сферу за последний год резко усилилось, и кажется, что у многих это вызывает только больше тихого недовольства и «кухонных разговоров».
Многие мои ровесники из‑за масштабов репрессий впали в апатию: бороться кажется бессмысленным — тебя просто раздавят. В итоге остается только читать новости и пытаться отделять факты от пропаганды. Чем больше ограничивают доступ к независимым источникам, тем сильнее ощущение безысходности. Но именно благодаря тому, что в стране еще остаются люди, которые рассказывают о происходящем честно, часть подростков понимает, что мир шире официальной картинки.
Я младше 18 и учусь в школе, у меня нет возможности свободно поддерживать независимые медиа или уехать. Многие мои планы и мечты были перечеркнуты началом войны. В первые недели я не верил, что всё, что мы видим на фотографиях и в репортажах, происходит по‑настоящему. Взрослые вокруг во многом поддерживали официальную позицию, но у меня было чувство, что это неправда. Независимые источники постепенно убедили меня в том, кто действительно выступает агрессором.
К весне 2022 года многие соцсети заблокировали, но мессенджеры еще нормально работали, и через них я получил доступ к альтернативной информации. Сейчас обходы становятся сложнее, VPN регулярно перестает работать, многие мои сверстники читают новости только через приложения, которые пока еще открываются. Мы очень благодарны тем, кто продолжает рассказывать, что происходит на самом деле, несмотря на блокировки и давление.
Мне 15–18 лет, я живу в России и строю планы на будущее, но одновременно постоянно думаю о том, как ограничения, цензура и репрессии будут влиять на мою жизнь дальше. Война, блокировки, нарастающая ксенофобия и ненависть — всё это делает будущее очень неопределенным. Но я всё еще надеюсь, что что‑то изменится, и что у моего поколения будет возможность жить в более открытой и свободной стране.
